Облака славы. Жизнь и легенда Роберта Э. Ли - Майкл Корда

слабое здоровье и начавшийся артрит, и большую часть своей жизни провела под присмотром внимательных рабов и балованная снисходительными родителями. Мэри была гораздо жестче и проницательнее, чем ей приписывают, что она продемонстрировала во время и после Гражданской войны, но Ли, должно быть, прекрасно знал, что работа по дому и приготовление пищи не входят в число ее умений. Он притворялся, что терпит и забавляется ее неудачами в этой области, но время от времени в его словах проскальзывают нотки критики или, может быть, раздражения, которые не могли остаться незамеченными.

Как бы то ни было, с какими бы трудностями они ни столкнулись, они освоились в Бруклине, который в то время был местом, где простирались поля и фермы, и Ли принялся за дело, чтобы привести оборону Нью-Йорка в соответствие с современными требованиями. Ли, как и всегда, был доволен тем, что его дети рядом с ним, а его работа, хотя и отнимала много времени, вскоре вошла в рутину - по сути, говоря современным языком, он был управляющим нескольких больших и довольно далеко расположенных друг от друга строительных площадок. Как и у знаменитого впоследствии вест-пойнтера Дуайта Д. Эйзенхауэра, самой высокой целью Ли могла быть отставка из армии в звании полковника, но даже такая скромная цель должна была казаться ему недостижимой летом 1841 года. "Казалось, на него навалились камни форта", - замечает Фримен, и Ли не мог нарадоваться тому факту, что первый этап ремонта форта Гамильтон позволил переформировать гарнизон форта, так что ему пришлось отказаться от помещений, которые он с таким трудом отремонтировал. Он попросил у главного инженера разрешения снять дом для своей семьи за 300 долларов в год (дом в том же районе Бруклина, схожий по размерам с тем, который описывает Ли, сдавался на момент написания этой статьи по цене 2800 долларов в месяц). Как обычно, Ли пришлось урезать свои планы по строительству фортов Гамильтон и Лафайет, поскольку Конгресс не выделил достаточно денег, но к осени 1842 года он завершил самые необходимые работы по фортам, а поскольку дальнейший ремонт морских стен в Нарроузе в зимние месяцы был невозможен, он вернулся с семьей в Арлингтон. Весной Мэри с детьми проводила его в Нью-Йорк, но вскоре она снова вернулась домой, будучи беременной шестым ребенком, Робертом Эдвардом Ли-младшим, а Ли продолжил наблюдать за тем, что, должно быть, казалось ему все более рутинной работой: кладкой, покраской, прокладкой новых водосточных труб. Даже его самый теплый поклонник, Фримен, называет это "скучной работой для человека действия", хотя на самом деле Ли еще даже не получил возможности стать человеком действия. В каком-то смысле это была низшая точка в карьере Ли, сравнимая с карьерой другого уроженца Вест-Пойнтера и капитана, чья карьера достигла низшего предела несколькими годами позже, в 1854 году, и который не видел для себя будущего в армии: Улисс С. Грант. Конечно, в отличие от Гранта, Ли не пил, не сбивался со счета, не подавал в отставку в отчаянии, как Грант, но в нем можно распознать то же чувство тщетности и неудачи в карьере, которая, казалось, ни к чему не приведет. Ли, в конце концов, было тридцать пять лет, он содержал шестерых детей, служил в армии с 1825 года (если учесть его четыре года в качестве курсанта Вест-Пойнта), не имея особых заслуг и не имея большой вероятности, что в будущем дела пойдут лучше.

Пожалуй, единственным светлым пятном на профессиональном горизонте Ли стало то, что его назначили членом экзаменационной комиссии Вест-Пойнта на 1844 год, и в течение двух недель выпускных экзаменов кадетов он проводил много времени с генерал-майором Уинфилдом Скоттом, командующим армией США, который составил хорошее мнение о капитане Ли.

В 1844 году Скотту было пятьдесят восемь лет: огромная, властная, возвышающаяся фигура; грозный вид; уже настолько огромный в обхвате, что с трудом мог сесть на лошадь; подлинный герой войны 1812 года; национальное присутствие, служившее в форме при каждом президенте от Джефферсона до Линкольна. Торжественное достоинство Скотта, его самодовольство, его тщательно продуманные мундиры, украшенные всевозможными золотыми кружевами и вышивкой, его шляпы со струящимися белыми плюмажами, его дар к тому, что мы бы сейчас назвали саморекламой, его нетерпение к умам, более медленным, чем его собственный, его тщеславие, и удовлетворение от роли самого долгоживущего и, похоже, бессменного военного лидера нации - все это способствовало появлению у него неласкового прозвища "Старая суета и перья", но также частично скрывало острый ум, стратегическое мастерство, безжалостное честолюбие, политическую проницательность, когда речь шла об интересах армии и его собственных, и наметанный глаз на таланты. Виргинец, жаждущий светской жизни и обладающий слоновьим обаянием, Скотт был во всех отношениях не похож на молодого капитана Ли, но сразу же распознал в нем уровень компетентности, намного превышающий обычный. Ли лучше знал, что не стоит льстить генералу, который впитывал лесть как губка, но был склонен презирать льстеца; вместо этого он поразил Скотта своим умом, здравым суждением о людях, физическим присутствием и солдатской выправкой - вот человек, который выглядел солдатом на все сто процентов, - а также своим сдержанным виргинским обаянием. То, что Скотт был отъявленным снобом, совершенно очевидно, но его перекошенный рот, выступающая челюсть и нахмуренные орлиные глаза были легко растоплены членом семейств Ли и Картеров, чей отец с честью служил под началом Вашингтона, а тесть был хозяином Арлингтона и приемным сыном Вашингтона. Ли, возможно, не понимал - да и вряд ли мог себе представить, - как далеко заведет его знакомство со Скоттом, когда он вернется из Вест-Пойнта к своей рутинной работе по надзору за укреплениями Нью-Йорка против британцев, не подозревая, что через два года сам станет национальным героем.

С 1844 по 1846 год Ли чередовал службу в качестве своего рода прославленного клерка и связного с Конгрессом по правую руку главного инженера в Вашингтоне с работой на фортах в Нью-Йорке, при этом он был "назначен членом инженерного совета по обороне Атлантического побережья", что расширило его обязанности без какого-либо увеличения жалования или звания. В Вашингтоне его завалили бумажной работой, и он выражал свой растущий "ужас при виде пера, чернил и бумаги". В Нью-Йорке он руководил рытьем рвов и установкой тех немногих орудий, которые удалось сохранить. Это была неинтересная и тяжелая работа, хотя он развлекал себя тем, что в ярмарочные дни ездил на одной из двух своих лошадей из форта Гамильтон в Нью-Йорк, чтобы присутствовать на заседаниях инженерного совета, а зимой